Курсы нейро лингвистического программирования (НЛП)
Поиск по сайту
Здравствуйте, Гость
Войти в личный кабинет / Зарегистрироваться
Обучение НЛП Тренинги личностного развития
Бизнес-тренинги Корпоративные тренинги
Коуч-сессии Индивидуальные программы
Книги и диски по НЛП
О компании
Услуги
Тренеры
Библиотека
Как с нами связаться

ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ:

        

 

Сергей Горин

 

 

  
Возвращение Заратустры. Глава 3
Сергей Алхутов
03 июня 2005


Притчи Заратустры

“Я говорил некогда: Заратустра больше не учёный. Однако есть те, что по-прежнему ищут в сказанном мною некую мудрость.

Но внутри сказанного нет даже и смысла — что же говорить ещё и о мудрости?

Был некогда монах, искавший её самую, погрузившись для этого в себя. И он сидел в лодке, и лодка плыла, и глаза его были закрыты.

И лодка его столкнулась с чем-то, и он открыл глаза и увидел другую лодку. И собрался было уже воскликнуть: презренный! Для чего мешаешь мне искать мудрости? Это был гнев.

И тут увидел монах, что другая лодка пуста. И глаза его открылись, и воскликнул: моя лодка тоже пуста!

И что же есть написанное Заратустрой, как не пустая лодка?

И если мои листы, моя пустая лодка, станут некогда книгой, и станет так, что книготорговец продаст её тебе — говорю тебе, выбирай обложку её под цвет обоев. Но к чему ты открыл её страницы? Разве есть на них что-либо написанное кровью?

Однако, чтобы не утратил читающий мои листы аллюцинацию наполняющей их мудрости, буду говорить притчами.

Чему уподоблю я мир? Говорю вам: мир подобен гороху.

Когда кладёшь монеты одним слоем и сдвигаешь их плотно, образуют они подобие сот. Взгляни: во всяком месте сложился из них шестиугольник. Разве сможешь теперь уложить монеты плотнее? И вот правило их: шестиугольник.

Об одном слое говорит Заратустра — ибо монеты плоские.

Не то горошины. Насыпь их в стеклянную банку и смотри: есть ли правило их?

Но, быть может, ты их плохо насыпал? Что ж, насыпь ещё раз. И не насыпь, но клади их одна к одной и одна на одну, сдвигая плотно. Ещё плотнее сдвигай их, ещё плотнее — даже надави на них ладонью твоей! Есть ли теперь правило их?

Даже и найдя место, в котором устроен горох по правилу его, смотри дальше — и вот, правило нарушено.

И если уложен горох по правилу — знай, что уложен он не плотно и вот-вот даст усадку. Либо это не горох — лишь монеты.

Впрочем, кажется, даёт Заратустра правило — не верь ему!

Чему ещё уподоблю я мир? Уподоблю его часам в тёмной комнате.

Ты хочешь узнать время? Но комната темна. И ты трогаешь часы рукой.

Зачем, зачем покрыл их стеклом часовщик? Разве он не знал, что комната темна? И ты разбиваешь стекло и трогаешь рукою стрелки.

И вот, ты нащупал время рукой. Но пока ты делал это, часы стояли, ибо мешали им идти твои пальцы. Никогда не будет на них больше прежнего времени.

Впрочем, сказав так, знает Заратустра: никогда больше мир не будет таким. Не верь ему!

Чему ещё уподоблю я мир? Скажу, что он подобен вирусу.

Вирус по латыни яд — и яд опасен, когда он растворился.

Но и без мёртвой латыни вирус таков. Ибо что есть вирус?

Вирус есть ген, пусть много генов, заключённый в капсулу. Но, заключённый в капсулу, он мёртв. И вот, ты смотришь в микроскоп и видишь его, и капсула его подобна кристаллу и надгробной плите.

Но не из надгробной ли плиты выходит привидение? Так и ген: он выходит из кристалла и капсулы и растворяется среди генов хозяина. Отличишь ли ген вируса от генов хозяина? Теперь его как бы нет.

И вот, когда нет вируса — он жив! Ибо всё тело хозяина работает на него и чихает и чешется.

Листы, исписанные Заратустрой, имеют прямые углы и белый цвет. Это надгробие, говоришь ты? Да, это лишь капсула — но где же ген и где же привидение?

Говорю тебе: чихать и чесаться будешь ты, прочтя написанное мной, кашлем и отрыжкой будет идти из тебя Заратустра. Итак, ищи таблетку и прививку от Заратустры!

Но что тебе Заратустра! — ведь не в нём ты есть, но в мире. И пока ты видишь мир, он мёртв и подобен кристаллу.

И сия притча есть увиденный Заратустрой мир — значит, она мертва. Не верь ему!

Как он нашёл такие слова и сказал такие притчи? — изумится некто. Но я этого не знаю. Ибо Заратустра больше не учёный”.

Так писал Заратустра.

О небе в алмазах

“Начало мира есть небо в алмазах.

Вот, некто взглянул на небо и увидел алмазы. Также и немногие другие.

Не думай, что смотрят они наверх — ибо кто сказал тебе, что небо вверху?

И они устремились в небо и попали в небо — и отнюдь не пальцем! И стали собирателями тех алмазов, что увидели.

Что же значит быть собирателем? Многие думают, что довольно для этого иметь один инструмент — грабли. Оттого называют они собирающих увиденное грабителями. Но не зависть ли это к тем, кто уже на небе?

Многое должен уметь собирающий. Более же всего надлежит ему уметь угадывать. Ибо глядя на небо, видел он алмазные россыпи, теперь же, взяв один алмаз, не знает, где возьмёт он второй.

Также надлежит ему уметь взять первым. Ибо, бредущие наугад, не случится ли, что соберутся многие у одного алмаза? Надлежит ему и уметь отмахиваться — и воистину мало бывает отмахнуться от соперника, но иной раз нужно и отмахаться.

Но и этого мало. Мало — ибо, попавший в небо, ты и сам теперь алмаз. Разве не собирает некто также и тебя?

Во всех частях неба собирают собиратели — но всякое ли они возьмут? Ибо есть алмазы, что скрыты тучами, и есть алмазы, что скрыты чёрными дырами, и есть алмазы, что приросли к небу — есть даже и такие, что притворяются не алмазами.

Не собирают ли собиратели самые глупые из алмазов? Пожалуй, так.

И вот, появляется некто, способный перехитрить иное из несобранного. Быть может, умеет он разогнать тучи или залатать чёрные дыры, или отделить приросшее — но умеет одно, не умея прочего.

Много сил потратил он на своё умение — хватит ли его теперь отмахаться от соперника? Нет, не хватит; но воистину нет ему и соперников! Ибо он лучший и ценит, что он лучший.

Множество лучших появляется теперь на небе, и каждый из них способен к своему, и нет им соперников. Имя им — умельцы.

Вот, небо наполнилось умельцами, и умельцы заняли место, что освоили собиратели. Многие говорят теперь: мир ушёл от дикости и пришёл к культуре.

И вот, появляются меж умельцами другие умельцы. Рядом с отделяющим приросшие алмазы явился собирающий щепки и крошево, рядом с латающим чёрные дыры явился подающий ему иглу и нити и имеющий свою долю.

Воистину, нет у алмазов такой хитрости, на которую не нашёлся бы свой специалист! И чем больше является умельцев, тем больше оказывается и алмазов.

Но всякий попавший в небо есть тем самым алмаз — и у него имеется своя хитрость. И на эту хитрость найдётся умелец. И нашедшийся сам станет алмазом.

Так алмазы в небе становятся связаны.

Но небо было, есть и будет — что за дело ему до жалких камней?! И небесный покой сменяется космической катастрофой.

Благо собирателям! Ибо угадав катастрофу, бегут от неё и собираются в новом месте, и там есть глупые из алмазов и бдолах и камень оникс.

Но умелец прирос к месту его и к занятию его, в котором он лучший. Даже и малая перемена станет для него космической катастрофой. А его катастрофа не станет ли провалом и для связанных с ним?

Так собиратели нестойки к умельцам, а умельцы нестойки к переменам. Небо же стойко ко всему.

Живёшь ли ты в эпоху перемен и начала мира? Будь собирателем!

Живёшь ли ты в эпоху культуры и всеобщей связи? Будь умельцем!

Но если ты решил стать собирателем, бойся быть лучшим. Если же становишься умельцем, бойся уметь многое.

Почётно быть собирателем и почётно быть умельцем. Но среди собирателей есть крыса, а среди умельцев — лобковая вошь. Итак, гордись тем, что ты крыса, и гордись тем, что ты вошь!

Но тому, кто хочет нового неба, скажу я так: будь вошью для поиска и крысой для освоения”.

Так писал Заратустра. И написав, рассмеялся и сказал самому себе:

“Орёл и змея были некогда моими животными. Чем же хуже новая пара?

В собирателе есть нечто от волны — всеохватность, и есть нечто от частицы — отдельность от мира.

Также и в умельце сочетаются точность и слитность с миром.

Итак, вполне доволен Заратустра тем, каковы его новые животные — крыса и вошь”.

О вывеске и польском коврике

Живя в городе “Мокрая Вода”, нашёл Заратустра себе работу. И вот работа его: вешать вывески на магазины.

И вернувшись с работы в жилище в первый день её, был уставшим Заратустра, и устали руки его, и не мог писать. И сидел он за столом и принимал пищу, и принимая, говорил так:

“Работа, что нашёл Заратустра, весьма интересна. И вот интерес её: отделять внешнее от внутреннего.

Был некто, собиравший в доме общество. И в обществе этом был среди прочих некий безумец, и хорошим тоном было уметь ладить с безумцем.

И общество вышло на площадь и стало общаться с миром и дало представление. И в разгар представления предстал перед миром безумец.

И ныне думает мир об этом обществе: вот общество безумцев. Ибо должно ли и можно ли навязывать миру свой хороший тон?

Пожалуй, во всяком магазине есть свой безумец и свой хороший тон. Но им ли быть вывеской?

Иное тайное да не станет явным! Ибо если есть у тебя кишки, станешь ли выворачиваться наизнанку, крича: “Вот кишки мои”? Впрочем, если и так, не сделаешь ли тайной кожу твою и лицо твоё?

Для всякого хороший тон иметь кишки. Но им ли быть вывеской? Не навязывай миру свой хороший тон: твоя вывеска — иное.

Есть и такие, что при слове “вывеска” кричат: “Быть, а не казаться!” Им отвечу я так: умей казаться тем, каков ты есть. Но не спутай себя — какого угодно себя и любого из многих себя! — и свой хороший тон!

Так говорю я об отделении внешнего от внутреннего. Но куда сложнее отделить внутреннее от внешнего.

Посмотри на круг и на квадрат. Их граница — линия. Граница же кольца — две линии, и внешнее делится кольцом на две области, и одна из них как бы описана кольцом.

Что же есть граница? Граница фигуры есть линия, и вокруг любой точки на этой линии опишется круг, что частью своей будет снаружи, частью же изнутри.

Но выбери точку внутри фигуры. Есть такой круг, описанный вокруг неё, что весь уместится в фигуру.

О фигуре также говорят, что имеет она площадь — говорящие это будто бы вымостили её брусчаткой.

Был некто поляк, и он имел в доме своём коврик квадратной формы. И случилось так, что в середине своей оказался коврик попорчен молью.

И взял поляк коврик и провёл на нём четыре линии от края до края его вдоль сторон, и меж этих линий в середине их получился малый квадрат, сами же они описали крест, и за углами этого креста остались четыре больших квадрата, и вот — весь коврик. И средний квадрат имел площадь: одна двадцать пятая; сторона же его — одна пятая стороны коврика. И вырезал поляк сей малый квадрат и выбросил.

И моль, что обитала в доме сего мужа, оказалась непроста. Ибо каждый из больших квадратов и каждый из лучей креста попортила она в серединах их.

И взял поляк коврик и провёл на нём ещё линии, и стало восемь крестов, сросшихся лучами их, и в серединах их малые квадраты, четыре на больших квадратах, что были прежде, и четыре на лучах прежнего креста. И каждый квадрат площадью в двадцать пять раз меньше выброшенного, а стороною в пять, вместе же площадь сих новых восемь шестьсот двадцать пятых. И вырезал поляк сии малые квадраты и выбросил.

И стало выброшенного всего тридцать три шестьсот двадцать пятых.

Но что подсчёты, когда портила моль коврик ещё и ещё! И всякие новые и более мелкие квадраты и лучи новых крестов становились попорчены в серединах их.

И площадь вновь вырезанного становилась всё меньше, всё же вырезанное, как можно сосчитать, приближалось площадью к одной семнадцатой.

Сей муж поляк располагал, должно быть, временем неисчислимым — ибо вот, прошла вечность. И стало вырезов бесчисленно много, и не стало квадрата и луча креста, что имел бы целой середину свою, и вот площадь вырезов: одна семнадцатая. Шестнадцать же семнадцатых занимал коврик — впрочем, поручится ли кто, что это уже не кружево?

И судя по площади его, что она есть и велика, сей польский коврик — фигура. И граница ему — бесчисленные линии.

Но где же граница его? Ибо вот, взяли точку внутри сего коврика и стали обводить её кругами всё меньшими и меньшими. Но внутри всякого круга были дыры в местах, попорченных молью и вырезанных поляком. И была часть всякого круга внутри коврика, часть же — снаружи, в той наружной области, что как бы описана кружевом.

Итак, не всякая ли точка сего коврика лежит на границе его? И не линия ли он сам? Однако имеет площадь.

И ты, сущий как торнадо и смерч, думаешь ли ты, что твоё вещество и салат устроились одним лишь кругом и спиралью? Ты описан вокруг кишок твоих, и то, что в них, не есть ты. Но и всякая меньшая часть плоти твоей описана вокруг сосудов, ещё же меньшая — вокруг межклеточных щелей, и есть ещё и ещё меньшие.

Итак, бесчисленным множеством кругов и спиралей устроилось вещество твоё и салат твой. Что же ты есть, как не польский коврик? И всякая точка твоя лежит на границе.

И ты, имеющий вес, помни: ты весь есть граница, и граница, которая ты есть, лежит между тобой и не-тобой, и смешались за вывеской твоей ты и не-ты.

Как?! Даже и зная это, ты всё ещё не принял самого неприятного?! Торопись же! Ибо вот, смешались за вывеской твоей ты и твоё неприятное.

Торопись! Ибо даже и в магазинах знают об этом кружеве и польском коврике. Не об этом ли твердят вывески во всяком отделе их и наклейки на всякой витрине их и ценники на всяком товаре их? Даже и внутри магазина продолжают они отделять внешнее от внутреннего.

Более того скажу я: даже и алмазы в небе, даже и они слагают собою польский коврик.

И вот что ещё прибавит к сему Заратустра. Попорчен ли был коврик молью? Не то же ли самое будет назвать порчей и всякое движение резцом, что совершает скульптор? Воистину, не порчей занималась сия моль, но вычитанием”.

Так говорил Заратустра. И сказав, отложил в памяти своей. Когда же был в работе его выходной день, записал он всё, что помнил, на своих листах. И записав, спросил себя:

“Не оттого ли появились буквы, что некие фигуры в серединах их были попорчены молью?”

Заратустра бросает курить

Однажды хозяин жилища озадачил Заратустру вопросом: “Знаешь ли ты, как бросить курить?”

“Скажи мне лучше: зачем?” — отвечал Заратустра, ибо сам курил, и ему это нравилось.

“Как это — зачем? — удивился хозяин жилища, — ведь курить вредно”.

Заратустра ответил: “Воистину, достаточно внушить людям, имеющим привычку, что она дурна, и дурнота её, равно как и способы от неё избавиться, станет излюбленным предметом их беседы. Поэтому — рассказывай. Заратустра любит слушать”.

“Что ж, расскажу, — отозвался хозяин, — Ныне узнал я — и сейчас склонен верить этому, — что никто не бросает курить иначе как через государством поставленного врача либо свою крепчайшую волю”.

“Как легко менять то, что склонны мы называть верой, если не имеешь нужды следовать ей”, — сказал Заратустра в сердце своём, вслух же спросил: “Неужели государство наделяет силой?”

Хозяин ответил: “Заратустра и сам знает, чем наделяет государство, и знает также, что важно другое — от чего оно отделяет”.

“Знаю, — сказал Заратустра, — и знаю также третье: мы говорим о том, как бросить курить”.

“Помню, — откликнулся хозяин, — и жду, когда поведёт Заратустра речь о крепчайшей воле”.

“Воля? — отвечал Заратустра, — Некогда учил я о ней. Но воля глупа и ничего не может — она лишь хочет. И если некогда учил я, как хотеть, то ныне учу, как мочь. Смотри: я не слишком хочу бросить курить, ты лишь взял меня на слабо.  Истинно говорю: ты взял меня на мою слабость, и слабость моя есть бросаться на всякое “невозможно”. И вот тебе моё слово: я брошу курить безо всякой воли и безо всяких врачей — лишь то, во что я верю и чему учу, привлеку я к этому”.

И стало делом Заратустры бросить курить. И первым, сделанным им для этого, стало сказать себе так:

“Долго курил Заратустра, и долго ему это нравилось. Малую часть этого срока говорит он сверх того: курить полезно! Ныне скажу ещё и сверх этого.

Курение — вредная привычка, говорите вы? Не привычка, а несколько привычек, так отвечаю я; несколько — и все полезные!

Несколько полезных привычек суть имеющие одно имя и один предмет. Имя им: курение; предмет их: сигарета. Но разве, будучи одни, курим мы так же, как в компании? Разве, желая убить пустое время, курим так же, как желая разбить на части переполненное? Впрочем, так у Заратустры; у иного — иначе, и говорит Заратустра лишь для себя и своих нескольких полезных привычек, предмет которых есть сигарета”.

И сказав так, стал ждать Заратустра момента, когда был бы он уединён и бодр духом, ибо ни ночь, ни обычный день для того, что он задумал, не подходили. И дождался, и дождавшись, лёг на ложе своё и стал успокаивать себя и тело своё. И успокоил так, что руки и ноги отказали ему будто бы совсем и перестали его слушаться, как бывает иногда спьяну или спросонья. И желая проверить сие, попытался поднять руку, и вот: не вышло. И сказал внутри себя так:

“Я обращаюсь к тому внутри меня, что побуждает меня следовать полезным привычкам, имя которым: курение. Я обращаюсь и прошу ответить через пальцы руки моей: готовы ли вы со мной общаться?”

И подождав малое время, заметил Заратустра, что один из пальцев руки его дрогнул. И благодарил он то, с чем общался, за этот знак, и сказал внутри себя так:

“Зная, что это был ваш знак, я не знаю, согласие ли он выражает. Итак, пусть он повторится, если это был знак согласия и ответ да”.

И подождав малое время, заметил Заратустра, что тот же палец его дрогнул. И благодарил он то, с чем общался, за этот знак, и сказал внутри себя так:

“Зная, что это знак согласия, не знаю, каков знак отказа. Итак, прошу дать для сравнения ответ нет”.

И подождав малое время, заметил Заратустра, что другой его палец дрогнул. И благодарил он то, с чем общался, за язык, ныне знаемый им, и повёл внутри себя такую речь:

“Некогда учил я о благом намерении, что оно есть даже у преступления. Не тем ли более у таких полезных привычек, что являете мне вы? Но я не знаю даже и числа вашего, посему вот мой вопрос: есть ли среди вас нечто, готовое иметь со мною дела от лица всех вас, курящих?”

И дождался ответа, и был ему ответ: нет. И задавал ещё вопросы, и выведал ими число отвечающих. И вот число им: восемь. И повёл перед восьмью такую речь:

“Так как учил я о благом намерении, готовы ли также и вы сообщить мне о своих?”

И получил Заратустра через пальцы свои восемь ответов, и часть их была: да. И благодарил он ответивших да за согласие, а ответивших нет за заботу о нём, ибо разум даже и Заратустры может ли выдержать всё и не помутиться? И попросил он ответивших согласием дать ему знать их благие намерения, и были ему видения и голоса и корчи в теле и мысли, пришедшие как бы к нему в голову. И получив всё сие, не стал Заратустра заниматься толкованием, сказав себе:

“Разве я толкователь? Пусть иной раз и так, но не теперь”.

И сказав себе, повёл внутри себя такую речь:

“Воистину есть внутри Заратустры достаточно хаоса и мусора, ошибок и случайностей и всего того, из чего строит он себя. Есть также и то, что строит во мне меня, когда я об этом не знаю, и строит также то, что вне меня — хотя бы и эти строки, что пишет время от времени моя рука. Это строящее зову я творческой частью. Почему частью? Потому что не весь Заратустра творец; будь так, всякий мой вдох и выдох выдумывал бы я заново.

Ныне зову творческую часть и прошу: откликнись и дай знак”.

И подождав малое время, заметил Заратустра некое подрагивание в ногах. И благодарил творческую часть за знак и просил придумать для восьми множество новых способов, коими воплотят они благие намерения их. И обратился к восьми, и обратившись, сказал внутри себя так:

“Вот, вам дадено будет новое и лучшее. Но не всё вам подходит, и вы суть избирающие. Ныне прошу вас дать известный нам знак согласия, когда каждое из восьми изберёт себе по три новых и лучших способа вести своё дело и нести своё благо. Итак, избирайте”.

И подождав некое время, получил Заратустра восемь знаков согласия. И благодарил восемь за выбор и спросил внутри себя:

“Готовы ли вы также и отвечать за то, что будете пользоваться вашими приобретениями?”

И подождав малое время, получил восемь ответов, и часть их была: да. И благодарил он ответивших да за ответ и ответственность, а ответивших нет за готовность пробовать, ибо не означает ли ответственность знакомства, и не наибольшая ли смелость есть браться за незнакомое?

И вот, обратившись внутрь себя, сказал Заратустра внутри себя так:

“Благо и радость получившим новое и лучшее, но есть и другие, что остались при известном. Итак, есть ли нечто во мне, недовольное такими новостями?”

И подождав малое время, получил знак, и получив, говорил с подавшим этот знак, и говоря, устроил также и ему новую и лучшую жизнь. И вот, все довольны.

И сказал Заратустра в сердце своём:

“Вот, привычка курить, быть может, осталась, но пользы от неё не имеет более никто и ничто, сущее во мне. Есть ли во мне нечто, готовое останавливать эту привычку, если захочет она продолжить сама себя?”

И подождав малое время, получил знак. И по знаку сему понял Заратустра: он больше не курит.

И вот, прошли дни и недели, и сказал Заратустра в сердце своём:

“Вот, Заратустра больше не курит. Воистину, сделал я для этого лишь то, во что верю сам. И есть нечто, во что я верю, но не всегда об этом знаю. Следует написать также и об этом”.

Так делал Заратустра.

О невысказанном прежде

“Величайшее множество раз говорил и писал Заратустра: мир есть кривизна пути духа. И скажу, и напишу ещё, и добавлю, что сам дух есть кривизна пути мира.

Но воистину не мира опасаются люди и не духа — они опасаются кривизны. И услышавшие о мире, что он есть кривизна пути духа, восклицают: ах! Зачем дух сам себе не сделал пути прямыми? Но так как не сделал этого, удалимся от мира и пребудем с духом, делая пути его неисповедимыми — хотя бы и только для себя.

Услышавшие же о духе, что он есть кривизна пути мира, они, сожалея, говорят: дух есть кривой, то бишь лукавый, и он ещё кривится сам собою подобно реке, что на излучине подмывает берег и наращивает кривизну самой излучины. И так как дух есть излучина мира, не хотим духа, но желаем пива и колбасы, ибо пиво безгрешно, а колбаса пряма.

Но есть люди — о, даже целые народы! — думающие, будто чёрт не есть лукавый, но прямой; оттого делают они входы в дома свои кривыми, чтобы не пускать чёрта далее порога. Не оттого ли чтут они как мир, так и дух, не стыдясь ни того, ни другого?

Впрочем не о мире хочу я сказать и не о духе — даже и не о кривизне. Речь моя о поступках и о поведении.

Некогда учил Заратустра, что всякое поведение имеет благое намерение. Но не есть ли эти слова, хотя бы и отчасти, попытка оправдаться за поведение — такая, будто оно нуждается в оправдании? Ныне учу вас: всякое поведение само по себе есть благо — и наивысшее благо из всех доступных ведущему себя так.

Разным образом ведут себя люди — да и не станет ли весь мир не более чем ротой солдат, если они поведут себя одинаково?! И есть ведущие себя странно, и есть — страшно, и есть — постыдно, и есть — опасно; есть даже и те, что ведут себя антиобщественно или бесчеловечно — чаще всего всё это значит: против того, кто так заявляет.

Неужели всякий из них ведёт себя наилучшим из доступных ему способов? Да! И ещё раз — да!

Но это не только неважно, но и не имеет смысла — пока не станет осмысленным выражение “вести себя”.

Ибо если, говоря о ведущем себя, согласимся, что он же есть ведомый собой, то не проще ли сказать: идёт? Вот, к примеру: он идёт постыдно; или вот ещё: он идёт антиобщественно.

Если же, напротив, признаем, что вести себя означает вести кого-то другого, то не означает ли это, что всякий человек есть два человека? Тогда отчего бы не сказать: я веду его постыдно? Или же: он ведёт меня странно?

Пожалуй, у многих из нас эти двое могут договориться наилучшим из мыслимых образов — таким, что и о том, и о другом заявляем мы: это я. Но даже и при таком договоре — куда ведём мы себя? Откуда?

Впрочем, и ответив на этот вопрос, мы можем ожидать, что некто внутри сущий скажет обоим из нас: где вас двое, там я между вами третий. Ведёт ли один из вас другого туда, куда хотелось бы попасть также и мне?

Что ж, всякий раз, когда я веду себя, есть некто, ведущий меня, есть некто, ведомый первым — и множество попутчиков?

И если “вести себя” означало для Заратустры “бросать курить” — не с попутчиками ли общался Заратустра? Да и не сам Заратустра, но ведущий его, что зовётся волей, и ведомый, что знает, как её осуществить.

А когда “вести себя” означало для Заратустры “курить” — общался ли с кем-нибудь третьим ведущий его? Или, быть может, ведомый его? Разве что в те годы, когда ещё полагал Заратустра по глупости, будто курить постыдно или вредно — в те самые годы общался ведущий его с тем внутри него, кто так полагал. И вот, получилось, что в две стороны вёл себя Заратустра: одна из них — курить, другая — стыдиться либо опасаться.

И вот тогда-то полагал некто внутри Заратустры, что курить плохо. Позже появился также некто, полагающий, будто плохо стыдиться. Ещё и такой был внутри Заратустры, что полагал, будто плохо быть глупым — тем глупым, что по глупости стыдился или  опасался курения.

Так чуть было не рассыпался Заратустра на тысячу маленьких и несгибаемых, как не имеющие Памяти гвозди, Заратустр. Так же и всякая общность рассыпается на тысячи отдельных людей.

Ныне учу вас, о несгибаемые: вера в то, что любое поведение есть лучшее из доступного, вера эта есть плавильный горн, и в горне этом всякий из гвоздей становится мягким и жидким. Ибо всякий гвоздь ведёт себя туда, куда направлен остриём, но не острее ли всякого острия текучесть и способность протекать сквозь щели? Не тоньше ли всякого тонкого текучее?

Однако пока не обретена тобою вера в то, что любое поведение есть лучшее из доступного, наилучшее твоё — быть гвоздём и иметь остриё. Ибо и не иметь такой веры есть наилучшее из доступного — пока не подступишь к ней вплотную.

Верящему же в плохое поведение и в то, что можно вести себя плохо, скажу я так: и твоя вера есть лучшее, во что можешь ты верить, и тем она хороша. Разве я торговец, что продам тебе лучшую веру, или проповедник, что обращу тебя к ней? Воистину, верь в своё и будь собой — ничего не нужно от тебя Заратустре.

Вот только есть где-нибудь в мире человек, которому завидует даже и Заратустра. Это тот, о ком не скажешь уже: он ведёт себя, но лишь: он идёт”.

Так писал Заратустра.

 

 

  Русскоязычная Модель Эриксоновского Гипноза
5-6 августа 2017 года тот самый Сергей Горин с легендарным семинаром по гипнозу!
  
   
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования