Курсы нейро лингвистического программирования (НЛП)
Поиск по сайту
Здравствуйте, Гость
Войти в личный кабинет / Зарегистрироваться
Обучение НЛП Тренинги личностного развития
Бизнес-тренинги Корпоративные тренинги
Коуч-сессии Индивидуальные программы
Книги и диски по НЛП
О компании
Услуги
Тренеры
Библиотека
Как с нами связаться

ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ:

        

 

Сергей Горин

 

 

  
Возвращение Заратустры. Глава 4
Сергей Алхутов
03 августа 2005


О кружевах

“Воля есть вес и смысл, под действием которого устраивается вещество и салат мира кругом и спиралью — а подчас и кружевом. Но воля есть не всегда.

Когда человек ходит перед богом — есть ли у него воля и стремление к богу? Однако нашёлся некто, который, как это говорят, поотстал. И он шёл за богом и думал: вот, поймаю бога и съем, и буду всегда с ним. И думал: скормлю также другим, говоря: сие есть тело добра и зла.

Но бог прогуливается и оставляет добро и зло позади. И кто же теперь перед ним? Но есть некое подобие резинки от эспандера, что натягивается меж человеком и богом и делается тоньше, а узор на нём содержит всё то же число деталей. Имя ему — воля.

И тянет человека воля его, и эта тяга и потуга устраивает вещество и салат мира кругом и спиралью — а подчас и кружевом.

Сперва воля к богу рождает добродетель. Затем исчезает добродетель — тогда воля к ней рождает гуманизм. Когда исчезает гуманизм — воля к нему рождает справедливость. Воля же к утраченной справедливости рождает приличие и ритуал… постойте, это уже написано, и отнюдь не Заратустрой!

Что же тут добавить? — разве что напомнить: те, кто отпал и дважды и трижды отрёкся от бога, создали церковь его. И это — лучшее из доступного!

Всякое кружево и польский коврик есть лучшее из доступного — воистину, даже и Заратустре недоступны коряга и глыба изначального. Оттого люблю я кружева. А ведь есть и такие ритуалы, из которых впору шить кружевное бельё! Но чаще встречал я кружева в деревенских домах.

Кружево плетут мастера — воистину поляк, погоняющий моль на коврике, есть один из них. Оттого кружево столь диковинно, оттого столь совершенно, оттого оно окончательно и обжалованию не подлежит.

Кружево не плетётся творцами, ибо творчество есть отказ от мастерства. Ошибку и пробу делает творец своим ремеслом — отнюдь не совершенство. Скажу больше: творчество есть отказ и от искусства.

Бог не ошибался, говорите вы? Ошибался — ведь он творил мир! Ибо бог не есть искусник, но творец. Впрочем, ваше мнение есть лучшее из доступного: вы ошиблись, значит, сотворили нечто — пусть даже и из бога.

Ещё скажу: сама ошибка есть лучшее из доступного. Но кружево и польский коврик некогда родились из ошибок. О, это было давно! Ныне они окончательны и обжалованию не подлежат.

Было время, когда пришла в мир ошибка назвать нечто злом. И из этой ошибки мастера сплели своё кружево и оплели им будто бы весь мир. О, широко раскинуло оно тогда свои тенёта и щупальца! Кажется, даже воротнички и манжеты в то время были из этого кружева, даже салфетки и скатерти!

Но что не подлежит обжалованию, то нестойко к переменам. И знали бы вы, какую перемену изведал Заратустра, когда увидел лучшее из кружев!

Был дождь, и я попросился на ночлег в деревенский дом, так как уже смеркалось. Но хозяйка ответила мне: “у нас похороны”.

“Что ж, — сказал я, — на них не приглашают, но лишь сообщают; вот, вы сообщили мне о них. И если покойнику будет приятно, что почести ему воздал и Заратустра, впустите меня в дом”.

И хозяйка впустила меня и проводила ко гробу. Ибо гроб стоял в одной из комнат — должно быть, хоронить покойного собирались не сегодня. В других же комнатах были живые.

И крышка гроба была открыта, и тело укрывал кружевной саван. И воистину то было лучшее из кружев и лучшая из почестей умершему!

И хозяйка откинула кружево, и увидел я лицо покойника, и сквозь безобразие смерти углядел пугающую красоту этого лица. И представились мне под кружевом и похоронной одеждой швы, что оставил прозектор, зашивая труп.

И хозяйка закрыла лицо покойному прекраснейшим и окончательным из кружев, и мы прошли в другие комнаты.

И спросил Заратустра: “Кем был покойный при жизни?”

И хозяйка отвечала: “Заратустра по род своему должен знать его как Анхра-Майнью, нам же он был известен как Князь Тьмы”. Собравшиеся назвали и другие имена покойного. И встал старший из них и молвил: “Дьявол умер — пусть живые воздадут ему честь“.

И живые, воздавая честь мёртвому Дьяволу, говорили, как много непонятого могли они списать на него — непонятого в боге. Впрочем, не ведали, что говорят.

Когда же дошла очередь до Заратустры, спросил он: “Воскреснет ли Дьявол на третий день?”

И двое дюжих из присутствующих вывели Заратустру на крыльцо, а затем столкнули с него в грязь и дождь.

И вот, Заратустра вымок и набух и трещит по швам от переполнившей его вести.

Внимайте же: зла нет!

Зла нет! Достаточно ли вы уже могущественны, чтобы жить в мире без зла? Посмеете ли?”

Так писал Заратустра.

О прощении до семижды семидесяти раз

Однажды хозяин дома, в котором жил Заратустра, приступил к нему и сказал:

“Ты учишь, что зла нет. Поэтому скажи мне, сколько раз прощать брату моему, делающему мне плохо? До семижды ли семидесяти раз?”

Заратустра ответил:

“Уже то выдаёт в тебе пустившего в дом свой Заратустру, что ты аккуратен в словах. Не говоришь ты: зло, ибо зла нет. Не говоришь также: неприятность, ибо признал бы свою ограниченность. Также не говоришь: грех, ибо кто есть Заратустра, чтобы учить о грехе и святости? Но говоришь ты: плохо, и говоришь: прощать. О, слова!

О каком прощении ты хочешь знать? Об извинении ли? — но о нём, равно как и о вине, пусть знают судьи. О милости ли? — о ней, равно как и о гневе, пусть ведают цари.

Впрочем, сам-то ты знаешь, что для тебя значит прощать, иначе не спрашивал бы: “сколько?”, но: “как?” Итак, ты уже прощал.

Но каково же при этом твоё прощение, что брат твой делает тебе плохо ещё и ещё и до семижды семидесяти раз?

Некогда учил Заратустра: “Если у вас есть враг, то не платите ему добром за зло, потому что это пристыдит его. Но докажите ему, что он сделал вам добро”.

Ныне говорю: сперва докажи это самому себе. Докажи — ибо зла нет не только вообще, но и всякий отдельный раз.

И насколько ты сам в это веришь, настолько брат твой ставит перед тобой задачу, а вовсе не делает тебе плохо. За что ж его ещё и прощать? За задачу ли?

Но прощение до семижды семидесяти раз нужно не брату твоему — оно нужно тебе. Какова же при этом твоя задача, и в чём ты себя упражняешь?

Упражняешься ли во всепрощении? Да. Упражняешься ли в долготерпении? Пожалуй. Упражняешься ли в том, как переносить плохое? Истинно, так!

Но мир твой при этом становится всё более и более плох. Говорю тебе: упражняйся том, как переносить хорошее, и мир твой станет хорош.

Некогда было сказано: око за око, зуб за зуб. Позже сказано было: не противься злому. Оба этих речения сходятся в одном: зло есть.

Но швы! Помни о швах, наложенных прозектором на труп, и помня так, помни и другое: зла нет. Что бы ещё в мире могло теперь требовать прощения?

Впрочем, учивший прощать был непрост — вовсе не прощать он учил, но выживать.

И если ты, прощая брату твоему, по слову учившего прощать жив, то брат твой, делающий тебе плохо до семижды семидесяти раз — не умер ли он?

Да — но и ты с ним вместе. Ибо что есть смерть как не отсутствие обратной связи?

Но вот и ещё вопрос. Хорошо ли брату твоему от того, что он, как ты говоришь, делает тебе плохо? Впрочем, он, равно как и ты, испытывает лучшее из доступного.

Поэтому говорю тебе: что бы ни делал твой брат и что бы ни делал ты, пойми прежде, есть ли из вас двоих тот, кому это не нравится. И если есть — пусть, что делает, делает лучше.

Но вот и ещё вопрос. Что сам ты делаешь для того и как сам ты способствуешь тому, чтобы брат твой сделал тебе плохое? И не есть ли твоё прощение красивое следствие твоей провокации? Однако и провокация есть благо и следствие благого намерения.

Пожалуй, и прощение есть благо и следствие благого намерения. Но прощает тот, кто не знает лучшего, и говорящий: я тебя прощаю — говорит: ты сделал зло.

Воистину, простить значит упростить! Ибо как же просто становится жить, когда в мире есть зло! И прощать во все времена было проще, чем понимать.

Итак иди и пойми брата твоего и пойми до семижды семидесяти раз, и благо тебе, если всякий раз поймёшь ты в нём нечто новое. Впрочем, пойми и врага”.

Так говорил Заратустра.

О цели и конце жизни

“Я, как всякая жизнь и живая душа, есмь лишь движения и обратные связи. Кружево связей, вяжущих друг друга и самоё себя, кружево движений, самоё себя и друг друга движущих и всякую излучину их делающих всё более кривой и лукавой — вот что есмь я.

О, если бы я мог быть как камень, что есть белый цветом и прямой углами! — тогда бы я был. Но меня нет, как нет и всякого, кто не сделался ещё надгробием самому себе, как нет ни его, ни её, ни тебя. Воистину, мы суть движения и связи и кривизна.

Всякое из нас, сущее как движение и связь и кривизна, некогда остановится и развяжется и выпрямится. Имя этому: смерть.

Но смерть ждёт и всякую каплю дождя, взрастившую себя вокруг пылинки и низринувшую себя из тучи к тучной земле и водам её — и даже к морю. Много ли в том беды? — ведь капля рождается ещё и ещё!

О, если бы я мог быть как капля, как капля, что точит и камень! Ибо не сказано: точат, но: точит. Если бы я мог быть как капля, что есть одна во всём и всяком дожде и рождается вновь и вновь тысячами и тысячами! — тогда бы я был. Но меня нет, как нет и всякого, кто единожды родился и единожды умрёт и не сделался ещё бесконечным повтором самого себя. Воистину мы суть неповторимые — что нам все движения и связи и кривизна жизни, когда они уйдут вместе с нами навсегда?

Нет ли однако и в нас некой капли, что повторяла бы самоё себя и стала бы тем самым одна во всей и всякой жизни и живой душе?

Есть! — более того, целое море, и имя этому морю: род. Иные называют его кровью, иные же семенем, и были такие, что дали ему имя зародышевой плазмы.

Род есть древнейшее, и всякая капля и всякий ген его вечен. Вот, есть во мне вещество и салат, что бежит само по своим зубцам и зазубринам, отчего мышца моя сокращается. Не то же ли вещество и амёбу в микроскопе заставляет плясать её ложноножками? Да — и капля и ген им един.

Итак, в роду всякого Заратустры достаточно амёб и крыс и лобковых вшей.

И Заратустра, как вошь и амёба, умрёт и приложится к народу своему, и не станет его ещё больше, чем нет его сейчас. Но капля сия малая, что была и в нём, есть от века и пребудет вовеки. Равно и всякая другая; так будет, если сами мы сего не сломаем.

Итак, мне ли скорбеть о себе самом? — ведь меня нет! Но о каплях ли рода моего скорбеть мне? — ведь они пребудут, если продолжу род мой. И не я хочу продолжения рода, но сам род и капли его хотят продолжения — через и сквозь меня!

Воистину Заратустра есть то, что должно преодолеть. Впрочем. О каком ещё долге тут говорить? — истинный долг да исполнит себя сам!

Капли рода, что пребудут вовеки, подобны мошкам. Вот, некий поток воздуха манием своим или же окно в облаках отблеском своим собирают мошек на минуту в одном месте. Тогда видна в этом месте будто бы плотная стая, и стая мошек будто бы связана и движется и кривится сама собой. Се — человек!

Скорбеть ли о мошках, что разлетаются? Но летят туда, где им хорошо. И воистину разлетаются по новым стаям.

Также сравню капли рода с банкнотами. Вот, есть кошель или же касса, где собираются деньги на минуту в одном месте. Тогда видна в этом месте будто бы толстая пачка, и тем милее одна взору, чем толще. Се — человек!

Скорбеть ли о деньгах, что расходятся? Но всякий знающий деньги ведает, что живы они, когда движутся. И воистину расходятся по новым пачкам.

Сравнить ли капли рода также с тем, что зовём мы обычно словом “род”? Вот, есть дом, в котором собралась родня за столом, и теперь, когда она за столом, видно, как её много, и как она связана и движется и кривится.

Однако разве жизнь есть вечное застолье? И скорбеть ли о людях, что они встали из-за стола и разъехались по домам? Нет, но — смотрите: они собирались на похороны. Нигде не встречается родня так густо и часто и плотно, как на похоронах.

И воистину, се — человек, кладбище генов своих! Скорбеть ли теперь о том, что окончились похороны и кладбище, и капли возвращаются к обронившему их небу?

Истинный долг да исполнит себя сам — капли рода да пребудут вовеки, собираясь в новые и новые тела! Но говорю вам, есть кроме тела ещё дух. И дух, как и тело, есть кружево.

Ибо кружево и тело, и сам род — воистину, капли рода твоего пребудут вовеки, сам же род с тобою начался и с тобою умрёт.

Никто не учил ещё о кружеве духа. Но учили: душа проста, и учили: душа неделима, и учили: душа бессмертна.

Ныне учу вас: капли духа пребудут вовеки — капли, но не дух! Сам же дух собран из капель его подобно стае мошек или пачке банкнот, и он есть сложный, делимый и смертный.

Что же есть капля духа? Иные говорят: это мысль или образ, другие — идея.

Но разве и походка наша не есть также часть духа? И почерк, коим пишем мы наши письмена? Да, и они суть части — но не капли, ибо ещё слишком сложны и делимы.

Даже и то, называем ли мы хлеб батоном или же булкой или ещё как, даже и то, начинаем ли мы письма наши словами “здравствуйте” или же “добрый день” или ещё как, даже и то, какими пальцами держим мы сигарету, если курим, даже и все эти суть части духа — и воистину капли! О них-то говорят, что мы учимся им у других.

Что для нас есть учиться, то для капель духа есть размножаться. Воистину они, живущие в нашем духе, селятся ещё и во всякий чужой — если смогут. Ибо для духа возможно и моё к чужому, и этим он жив.

Итак, сии малые пребудут вовеки, если размножатся. Само же то, что называем мы духом, есть лишь кружево и движение, и связь, и кривизна, и множество попутчиков. Воистину нет и самого духа!

Когда ночью достают головешку из костра и машут ею и делают ею круги и восьмёрки, разве ни видим мы этих кругов и восьмёрок как светящихся линий? Но их нет, и они лишь путь тлеющей головешки. Воистину не один лишь торнадо и смерч видим мы как тело! И дух таков; когда говорим мы, что дух есть кружево и движение, и связь, и кривизна, да держим в уме своём, что сие значит: дух есть путь тлеющей головешки, и духа нет.

Итак, если как тело, так и дух суть стаи мошек и пачки денег, то зачем они? Сказал бы: чтобы разлететься на куски и рассыпаться в прах, но пишу: ради всякого куска и частицы праха, ибо эти последние суть капли рода и капли духа.

Но разве они не пребудут вовеки сами собою? — истинно так, если сами мы сего не сломаем. Ведь и бессмертное умирает: смертному есть срок смерти, а к вечному она приходит внезапно.

Воистину смерть есть не факт, но срок: никто не считал ещё, сколько бессмертных умерли, едва родившись.

И вот цель и конец всякой жизни: передать другому те вечные капли, что нёс ты в себе и кружевом коих ты был.

Не я ли писал: чихать и чесаться будешь ты, прочтя написанное мной? Воистину, и так переходят капли от духа к духу. Кажется, есть сему имя: воздушно-капельный путь.

Но есть и другой путь. Капли, кружево коих есть мой дух, да прорастут безо всякой болезни и порока великим целым на новой почве. Впрочем, Заратустре ли командовать вечностью?

Итак, если есть некая шаловливая капля духа, своенравно бежавшая от коряги и глыбы целого и избравшая чих и воздушно-капельный путь, мне ли приделывать её к корням? Воистину, вечность сама знает, что ей делать.

Заратустра есть пустая лодка, и его нет ни как тела, ни как духа. И если даже я есмь, то есмь как чтящий свои вечные капли и поступающий по слову их”.

Так писал Заратустра. И, написав, сказал в сердце своём:

“Не лопнет ли по швам и не разлетится и вечными каплями мёртвое тело Дьявола? Воистину, в моей коряге и глыбе эти капли не приживутся. Итак, да будет моё целое и впредь делающим и исцеляющим самоё себя. А впрочем, мёртвые не плодятся. И ещё впрочем: недавно узнал Заратустра, что Дьявол есть ангел божий — и первый из ангелов”.

Возвращение Заратустры

Однажды Заратустра и хозяин жилища, где он обитал, стояли на платформе подземки города “Мокрая Вода” — на той из платформ, что находится под открытым небом. И была зима, и был мороз, и было солнце.

И Заратустра, глядя в зеркало, что ставится на платформе, дабы видел машинист, как садятся пассажиры, узрел там нечто и сказал спутнику:

“Взгляни! Я дышу, и моё дыхание видно, ибо от мороза изо рта и носа моего идёт пар. И солнце светит на этот пар, и вот, на платформе тень моего дыхания. Мало того: эту тень увидел я в зеркале, и вижу я отражение тени дыхания. И ещё мало того: я сообщил тебе об этом словами, которые сами не суть ли отражения и тени и души вещей?

Не так ли и слова, что записал я на листах моих? Не суть ли и они тени теней и отражения отражений?

Однако я есмь плоть и часть сего мира — я, Заратустра из рода Спитама, сын Пурушаспы и Дугдовы, муж женщины, родившей мне двух дочерей. И эта плоть изогнулась духом.

И дух мой глядит на зеркало и знает: не будь сего стекла и металла и полировки, не было бы отражения.

И дух мой глядит на платформу и знает: не будь сего плотного и плоского места под солнцем, не легла бы и тень, ибо плотное есть ложе для тени.

И дух мой глядит сквозь этот воздух и знает: свистеть может воздух, если бить по нему прутом, и раскаляться, если врезываться в него метеором, и воздух есть плоть — и не самая жидкая и редкая и рыхлая из плотей. И не будь этой плоти, не было бы дыхания.

И дух мой глядит на себя, и так рождается дух духа и тень тени и излучина самой кривизны. Но ныне дух мой вспомнил плоть и вещество”.

“И, пожалуй, не самое жидкое и редкое и рыхлое из веществ вспомнил твой дух?” — спросил хозяин жилища.

“Пожалуй; и я сей же час стану частью этого вещества и салата. Ибо некогда выделил и избрал меня избирающий, и вот: выделение снято и выбор расширен до границ мира” — так говорил Заратустра.

В это время к платформе подошёл поезд, и вагон был густо и часто и плотно набит людьми, ибо настал час пик. И Заратустра и хозяин жилища бросились к вагону, и также многие люди. И проникли в вагон, и сдавило их, как бывает обычно в подземке.

И хозяин жилища услышал голос Заратустры, молвящий: “моя капля в каждом”, — и не мог повернуться на голос, ибо сдавило его людьми, как это бывает в час пик. И ответил Заратустре: “Нам до конечной”.

И поезд ехал и делал остановки, и ближе к концу маршрута людей стало мало, ибо многие выбрали себе станции, предшествующие конечной. И хозяин жилища смог уже повернуть голову и повернул, и вот: Заратустры нет.

И искал его, и звал, и высматривал, и подумал даже: “Как жаль, что не купил себе Заратустра мобильный телефон!” И в тот же миг зазвонило вокруг несколько мобильных телефонов.

И тогда хозяин жилища перестал искать и сказал в сердце своём:

“Заратустра был глубок — и вот, вернулся он в глубины человеческого. Заратустра был возвышен — и вот, вернулся он на вершины всякого человека. И теперь, когда он вернулся, выскажу и я своё маленькое знание.

Есть вершины и есть глубины. Но не на вершинах появилась жизнь, и не в глубинах возникло живое. Воистину, местом появления жизни стало мелководье, и сама жизнь прежде всего есть лужа и грязная пена. Однако из пены возникли прекраснейшие из богов”.

И он стоял, а затем сел на скамью. И туннель поглощал поезд за поездом и был похож на бездонную пещеру, и платформа была вымощена… но нет, это была не брусчатка. И подумал хозяин жилища в сердце своём: “Пола этого да не коснётся кирзовый сапог”.

 

 

  Русскоязычная Модель Эриксоновского Гипноза
5-6 августа 2017 года тот самый Сергей Горин с легендарным семинаром по гипнозу!
  
   
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования